Неточные совпадения
Они уже стояли перед
последнею лестницей,
рядом с хозяйкиною дверью, и действительно заметно было снизу, что в каморке Раскольникова свет.
Склонившись над водою, машинально смотрел он на
последний розовый отблеск заката, на
ряд домов, темневших в сгущавшихся сумерках, на одно отдаленное окошко, где-то в мансарде, по левой набережной, блиставшее, точно в пламени, от
последнего солнечного луча, ударившего в него на мгновение, на темневшую воду канавы и, казалось, со вниманием всматривался в эту воду.
И все козаки, до
последнего в поле, выпили
последний глоток в ковшах за славу и всех христиан, какие ни есть на свете. И долго еще повторялось по всем
рядам промеж всеми куренями...
Потом опять
ряды, и за ними выехал хорунжий; за ним опять
ряды, и выехал дюжий полковник; а позади всего уже войска выехал
последним низенький полковник.
Пришел в
ряды последние,
Где были наши странники,
И ласково сказал:
«Вы люди чужестранные,
Что с вами он поделает?
И молодые и старые как бы наперегонку косили. Но, как они ни торопились, они не портили травы, и
ряды откладывались так же чисто и отчетливо. Остававшийся в углу уголок был смахнут в пять минут. Еще
последние косцы доходили
ряды, как передние захватили кафтаны на плечи и пошли через дорогу к Машкину Верху.
«Ну, всё кончено, и слава Богу!» была первая мысль, пришедшая Анне Аркадьевне, когда она простилась в
последний раз с братом, который до третьего звонка загораживал собою дорогу в вагоне. Она села на свой диванчик,
рядом с Аннушкой, и огляделась в полусвете спального вагона. «Слава Богу, завтра увижу Сережу и Алексея Александровича, и пойдет моя жизнь, хорошая и привычная, по старому».
Бетси, одетая по крайней
последней моде, в шляпе, где-то парившей над ее головой, как колпачок над лампой, и в сизом платье с косыми резкими полосами на лифе с одной стороны и на юбке с другой стороны, сидела
рядом с Анной, прямо держа свой плоский высокий стан и, склонив голову, насмешливою улыбкой встретила Алексея Александровича.
В течение рассказа Чертопханов сидел лицом к окну и курил трубку из длинного чубука; а Перфишка стоял на пороге двери, заложив руки за спину и, почтительно взирая на затылок своего господина, слушал повесть о том, как после многих тщетных попыток и разъездов Пантелей Еремеич наконец попал в Ромны на ярмарку, уже один, без жида Лейбы, который, по слабости характера, не вытерпел и бежал от него; как на пятый день, уже собираясь уехать, он в
последний раз пошел по
рядам телег и вдруг увидал, между тремя другими лошадьми, привязанного к хребтуку, — увидал Малек-Аделя!
Прислушиваясь к себе, Клим ощущал в груди, в голове тихую, ноющую скуку, почти боль; это было новое для него ощущение. Он сидел
рядом с матерью, лениво ел арбуз и недоумевал: почему все философствуют? Ему казалось, что за
последнее время философствовать стали больше и торопливее. Он был обрадован весною, когда под предлогом ремонта флигеля писателя Катина попросили освободить квартиру. Теперь, проходя по двору, он с удовольствием смотрел на закрытые ставнями окна флигеля.
Рядом с Климом Ивановичем покачивался на стуле длинный, тощий, гениально растрепанный литератор Орлов, «
последний классик народничества», как он сам определил себя в анкете «Биржевых ведомостей». Глуховатым баском, поглаживая ладонью свое колено и дирижируя папиросой, он рассказывал молодой, скромно одетой и некрасивой актрисе на комические роли...
Направо идет высокий холм с отлогим берегом, который так и манит взойти на него по этим зеленым ступеням террас и гряд, несмотря на запрещение японцев. За ним тянется
ряд низеньких, капризно брошенных холмов, из-за которых глядят серьезно и угрюмо довольно высокие горы, отступив немного, как взрослые из-за детей. Далее пролив, теряющийся в море; по светлой поверхности пролива чернеют разбросанные камни. На
последнем плане синеет мыс Номо.
А бухта отличная: на берегу видна деревня и
ряд террас, обработанных до
последней крайности, до самых вершин утесов и вплоть до крутых обрывов к морю, где уже одни каменья стоймя опускаются в океан и где никакая дикая коза не влезет туда.
Наконец упрямо привязался к воспоминанию о Беловодовой, вынул ее акварельный портрет, стараясь привести на память
последний разговор с нею, и кончил тем, что написал к Аянову целый
ряд писем — литературных произведений в своем роде, требуя от него подробнейших сведений обо всем, что касалось Софьи: где, что она, на даче или в деревне?
Попробовал на проездках — удачно. Записал одну на поощрительный приз — благополучно пришел
последним. После
ряда проигрышей ему дали на большой гандикап выгодную дистанцию. Он уже совсем выиграл бы, если б не тот случай, о котором ему напоминали из сочувствия каждый раз извозчики.
У
последнего их было два: один в своем собственном доме, в Охотном
ряду, а другой в доме миллионера Патрикеева, на углу Воскресенской и Театральной площадей.
Были нищие, собиравшие по лавкам, трактирам и торговым
рядам. Их «служба» — с десяти утра до пяти вечера. Эта группа и другая, называемая «с ручкой», рыскающая по церквам, — самые многочисленные. В
последней — бабы с грудными детьми, взятыми напрокат, а то и просто с поленом, обернутым в тряпку, которое они нежно баюкают, прося на бедного сиротку. Тут же настоящие и поддельные слепцы и убогие.
Реставрированные дома Голицына и Троекурова — это
последняя память об Охотном
ряде… И единственная, если не считать «Петра Кириллова».
Но все-таки, как ни блестящи были французы, русские парикмахеры Агапов и Андреев (
последний с 1880 года) занимали, как художники своего искусства, первые места. Андреев даже получил в Париже звание профессора куафюры,
ряд наград и почетных дипломов.
Хребет, по которому мы теперь шли, состоял из
ряда голых вершин, подымающихся одна над другою в восходящем порядке. Впереди, в 12 км, перпендикулярно к нему шел другой такой же хребет. В состав
последнего с правой стороны входила уже известная нам Тазовская гора. Надо было достигнуть узла, где соединялись оба хребта, и оттуда начать спуск в долину Сандагоу.
Нередко наблюдается, напр., что нравы дикарей-язычников или мусульман, живущих
рядом с христианами, чище и строже, чем
последних.
Последняя фраза в современном переводе читается так: «но единственный Сын Божий, Тот, Восседающий
рядом с Отцом, принес нам весть о Боге» (Благая Весть. М., 1990.
«Так утверждает оно (благочестие) свою собственную область и свой самобытный характер лишь тем, что оно всецело выходит за пределы и науки, и практики, и лишь когда оно стоит
рядом с
последними, общая сфера духа всецело заполнена, и человеческая природа с этой стороны завершена» (38).
Последняя вплетается в ткань времени в качестве одной из образующих ее сил, причем, однако, и при наличности вносимых ею вариантов сохраняет свою силу общий закон исторического
ряда.
Все это принадлежит к
ряду безумных мер, которые исчезнут с
последним дыханием этого тормоза, попавшегося на русское колесо, — вместе с законом о пассах, о религиозной нетерпимости и проч.
Вот этот взгляд следовало бы проводить в разборе
последних европейских событий, преследовать реакцию, католицизм, монархизм не в
ряду наших врагов — это чрезвычайно легко, — но в собственном нашем стане.
…А между тем я тогда едва начинал приходить в себя, оправляться после
ряда страшных событий, несчастий, ошибок. История
последних годов моей жизни представлялась мне яснее и яснее, и я с ужасом видел, что ни один человек, кроме меня, не знает ее и что с моей смертью умрет истина.
Сплошь и
рядом случается вымокнуть до
последней нитки.
Меня заинтересовало, как Дерсу узнал, что у Янсели должна быть сетка на соболя. Он ответил, что по дороге видел срезанный рябиновый прутик и
рядом с ним сломанное кольцо от сетки, брошенное на землю. Ясно, что прутик понадобился для нового кольца. И Дерсу обратился к удэгейцу с вопросом, есть ли у него соболиная сетка.
Последний молча развязал котомку и подал то, что у него спросили. Действительно, в сетке одно из средних колец было новое.
Следующие два мыса называются Нюммый-дуони и Лаамчи-дуони, и, наконец, самый
последний мыс около Амагу имеет русское название — Белкина, а
рядом небольшая бухточка — Разочарования.
Имена Нади и Сережи за
последний год как-то все время для старика стояли
рядом, его старое сердце одинаково болело за обоих.
Привалов шел за Василием Назарычем через целый
ряд небольших комнат, убранных согласно указаниям моды
последних дней. Дорогая мягкая мебель, ковры, бронза, шелковые драпировки на окнах и дверях — все дышало роскошью, которая невольно бросалась в глаза после скромной обстановки кабинета. В небольшой голубой гостиной стояла новенькая рояль Беккера; это было новинкой для Привалова, и он с любопытством взглянул на кучку нот, лежавших на пюпитре.
Между шоссейной дорогой, обстроенной с обеих сторон
рядами лавок, и песчаным берегом Оки, до
последнего большого на ярманке пожара, тянулись в три порядка тесные неказистые деревянные, где дранью, где лубом крытые платочные
ряды.
Сел Василий Борисыч.
Рядом с ним Семен Петрович… У него в
последние дни в привычку вошло крепко держать жениха за руку — грехом не убежал бы.
Фредерика Леметра мне привелось видеть несколько позднее. Он уже сошел со сцены за старостью, но решился для
последнего прощания с публикой исполнить
ряд своих"коронных"ролей. И я его видел в"Тридцать лет, или Жизнь игрока" — мелодраме, где у нас Каратыгин и Мочалов восхищали и трогали наших отцов.
Потом в одной комнате жили мы, и, наконец, в
последней комнате,
рядом с нами, помещался один бедный студент Покровский, жилец у Анны Федоровны.
Я поднялся на своей постели, тихо оделся и, отворив дверь в переднюю, прошел оттуда в гостиную… Сумерки прошли, или глаза мои привыкли к полутьме, но только я сразу разглядел в гостиной все до
последней мелочи. Вчера не убирали, теперь прислуга еще не встала, и все оставалось так, как было вчера вечером. Я остановился перед креслом, на котором Лена сидела вчера
рядом со мной, а
рядом на столике лежал апельсин, который она держала в руках.
Как только передняя пара заднего отряда догнала
последнюю лошадь первого, человек, ехавший во главе этого второго отряда, обскакал несколько пар и, догнав переднего предводителя, поехал с ним
рядом.
В
ряду московских особенностей не
последнее место должны занимать пустые домы. Такие домы еще в наше время изредка встречаются в некоторых старых губернских городах. В Петербурге таких домов вовсе не видно, но в Москве они есть, и их хорошо знают многие, а осебенно люди известного закала.
Жена Матвея Ивановича — Полина Андреевна Стрешнева, после целого
ряда сцен ревности, в половине
последнего сезона вышла из состава труппы кружка и уехала в Петербург, где была вскоре принята на казенную сцену Александра Яковлевна одерживала таким образом победу за победой.
Последнее было поручаемо выписываемым из Москвы гувернанткам, а первое состояло в классических домашних мерах исправления,
ряд которых увенчивался грозным отцовским чубуком.
Эта бессонная лихорадочная ночь, чувство одиночества, ровный, матовый, неживой свет луны, чернеющая глубина выемки под ногами, и
рядом с ним молчаливый, обезумевший от побоев солдат — все, все представилось ему каким-то нелепым, мучительным сновидением, вроде тех снов, которые, должно быть, будут сниться людям в самые
последние дни мира.
Губернатор все это, как и говорил, поехал сам отправить на почту, взяв с собою в карету управляющего, причем невольно обратил внимание на то, что сей
последний, усевшись
рядом с ним в экипаже, держал себя хоть и вежливо в высшей степени, но нисколько не конфузливо.
Аграфена Васильевна нашла, впрочем, Лябьевых опечаленными другим горем. Они получили от Сусанны Николаевны письмо, коим она уведомляла, что ее бесценный Егор Егорыч скончался на корабле во время плавания около берегов Франции и что теперь она ума не приложит, как ей удастся довезти до России дорогие останки супруга, который в
последние минуты своей жизни просил непременно похоронить его в Кузьмищеве,
рядом с могилами отца и матери.
Аггей Никитич взмахнул головой и отшатнулся назад: на него наехал было фаэтон, в котором сидела расфранченная до
последней степени пани Вибель, а
рядом с ней откупщик Рамзаев, гадкий, безобразный и вдобавок еще пьяный.
Да и, кроме того, Наталья Федоровна за
последнее время как-то совершенно окаменела — для нее все казалось безразлично. С некоторой душевной тревогой следила она за известиями с театра военных действий, и эта тревога увеличилась, когда вскоре после битвы при Прейсиш-Эйлау получено было известие о выступлении гвардии, в
рядах которой служил Зарудин, в Юрбург под начальством великого князя Константина Павловича, а затем и сам государь поехал в лагерь.
Последнее, не достигнув еще полудня, целым снопом блестящих лучей вырвалось в зеркальные окна Зимнего дворца и освещало
ряд великолепных комнат, выходивших на площадь, среди которой не возвышалась еще, как ныне, грандиозная колонна, так как тот, о которым напоминает она всем истинно русским людям, наполняя их сердца благоговением, был жив и царствовал на радость своим подданным и на удивление и поклонение освобожденной им Европы.
Те проворно побежали, и через какие-нибудь четверть часа коляска была подана к крыльцу. В нее было запряжено четыре худощавых, но, должно быть, чрезвычайно шустрых коней. Человек пять людей, одетых в черкесские чапаны и с нагайками, окружали ее. Александр Иванович заставил сесть
рядом с собою Вихрова, а напротив Живина и Доброва.
Последний что-то очень уж облизывался.
В день отъезда, впрочем, старик не выдержал и с утра еще принялся плакать. Павел видеть этого не мог без боли в сердце и без некоторого отвращения. Едва выдержал он минуты
последнего прощания и благословения и, сев в экипаж, сейчас же предался заботам, чтобы Петр не спутался как-нибудь с дороги. Но тот ехал слишком уверенно: кроме того, Иван, сидевший
рядом с ним на козлах и любивший, как мы знаем, покритиковать своего брата, повторял несколько раз...
Он (и это особенно стало проявляться в нем в
последнее время) как-то сухо начал встречаться с Мари, односложно отвечал на ее вопросы; сидя с ней
рядом, он глядел все больше в сторону и явно делал вид, что занят чем-то другим, но никак уж не ею.